Эх, Мария... Красиво, но грустно... А вот тут кое-что гаденькое.
«По моей натуре, мне приятнее терпеть общее презрение, чем
притворством красть чью-нибудь любовь».
Вильям Шекспир, «Много шума из ничего»,
Пролог
Балтимор
12 августа 2004, день.
– Сиди тихо, сын, а то пристегну тебя ремнями так, что не сможешь шевелиться! – строго произнес Вильям Сандерсон, поправляя очки левой рукой, а правой умело держа руль. – Ты ведь уже не младенец, Сэмми, надо вести себя как мужчина! В двенадцать-то лет!
– А я и веду себя как мужчина, пап! – возмутился пухлый мальчонка на пассажирском сиденье и хитренько посмотрел чуть раскосыми карими газами. – Я хочу разглядеть всех девушек на улице!
Этот ответ сперва заставил Сандерсона на секунду выпустить руль, хватаясь за сердце, а потом безудержно расхохотаться. Видя, что ответ пришелся ко двору, сын засмеялся вместе с отцом.
Сегодня был закупочный день в семействе Сандерсонов. Отец и сын решительно направлялись в супермаркет, чтобы пополнить запасы пищи в их не видевшей женской руки мужской крепости. Нет, разумеется, Вильям приводил иногда женщин в свою обитель, но ни одна из них не задерживалась там надолго. Маленький и большой Сандерсоны привыкли жить вдвоем, и нельзя сказать, что отсутствие мамы обременяло Сэма или Вильяма. Разве что ходить за покупками надо было самим, а каждому мужчине это делать во сто крат тяжелее, чем любой женщине.
Всю дорогу мальчик так и вертелся волчком на своем месте, пытаясь разглядеть все и вся в округе. Вильям понимал причины такого поведения сына, и, хотя его оно немного раздражало, не ругал ребенка. Сэм был очень замкнутым мальчишкой, редко выходил из дома куда-либо кроме школы, мало общался со сверстниками… Так что поход в супермаркет с отцом был для парнишки сроду увлекательной экскурсии в большой мир. Нельзя сказать, что Вильяма не беспокоила такая оторванность сына от внешнего мира, но по определенным причинам мужчина не считал необщительность большим пороком. Лишь бы она не перешла в затворничество.
Они ехали по городу, и Вильям не мог в который раз не восхититься родными местами. Балтимор был старым, одним из старейших, американским городом. В его архитектуре можно было прочесть всю недолгую историю страны. Эти старые дома, которые упорно не хотели сдавать позиции новомодным блестящим и бездушным коробкам из бетона и стекла, всегда вселяли в сердце Сандерсона уверенность. Хотя многие сочли бы их мрачными. Чаще всего сравнение делалось со старыми солдатами, которые умирают, но держат свой никому уже не нужный строй. А вот Вильяму почему-то таких мыслей в голову не приходило. В конце концов, не такими уж они были старыми!
Сандерсон бросил взгляд на часы на правом запястье – это была его странность, носить часы не на левой, а на правой руке, хотя и был он правшой. Половина третьего. Наверное, старый хрыч Ковский уже пускает ртом пену, не дождавшись его. Ну и черт с ним! Вильям все сказал тогда: он выходит из игры. К черту все, ему надо жить своей жизнью, сына воспитывать…
Отгоняя неприятные мысли, Вильям включил радио. Крутили песни «The Beatles». Вот это дело! Градус самочувствия резко поднялся, когда они с сыном принялись подпевать ливерпульской четверке с их «Love, love me do!». Сандерсоны всегда любили
«Жуков». И каждый раз, когда они слышали характерную музыку, оба сразу светлели ликом и душой. Для них аксиомой были утверждения самых ярых битломанов о том, что если что и способствовало разрушению «железного занавеса», так это всеобщая любовь Востока и Запада к ливерпульской четверке. Разумеется, подобные слова есть ни что иное, как преувеличение. Однако так хочется верить в силу прекрасного…
Их седан въехал, наконец, на стоянку перед супермаркетом. Найдя свободное местечко, Вильям остановил машину и велел сыну отстегнуться. Тот радостно защелкал ремнем безопасности. Вообще-то, детям его возраста не разрешалось ездить на переднем сиденье. Но устоять перед просьбой сына покатать его спереди Вильям не смог.
– Ну что, Сэм Сандерсон, вперед, в набег? – с величавым видом произнес мужчина, резко вдавив очки в переносицу.
– Вперед! – радостно закричал сын.
Благообразный седой мужчина сидел за столиком кафе и курил сигарету, уставившись в полупустую чашку кофе. Этот человек обладал внешностью столь же «зализанной», незапоминающейся и серой, сколь и удобной для людей его профессии. Однако сейчас профессия мужчины стала причиной того, что он коптил свои легкие никотином, хотя сотню раз клялся бросить курить. Впрочем, Василий Николаевич Ковский много раз произносил слова самых различный клятв. И частенько эти клятвы нарушал.
Первой клятвой, нарушенной Василием, была, как ни банально, клятва в супружеской верности. Он изменил жене примерно через неделю после их свадьбы. А потом изменял много, очень много раз, по долгу службы и без необходимости. Со временем он даже вошел во вкус, ибо греховность содеянного добавляла измене немножко остроты. А потом и это прошло, уступив место холодному безразличию. Как и в случае с нарушением куда более общей заповеди: не убий. Убивал Ковский за свою жизнь много, лично и отдавая приказы другим, но, в отличие от супружеской неверности, всякий акт убийства был для него продиктован интересами дела. Дела, которое за много-много лет стало для Василия универсальным заменителем семьи, друзей и прочей личной жизни. К своему делу Ковский относился с большим трепетом, как относится стареющий, потерявший надежду донжуан к подцепленной молоденькой потаскушке. Он не любил его, но готов был убить и умереть ради успеха. Странный феномен: по доброй воле быть цепным псом того, что тебе безразлично. Еще в далекой молодости, когда он был оператором смены запуска МБР шахтного базирования, зелененьким лейтенантом, с трепетом смотревшим на никакую не красную, а банально-черную кнопку на пульте, Василий дал себе объяснение. Все дело не в идее, в правильности или неправильности того или иного дела. Вся соль заключена в том ощущении силы, могущества и сопричастности с чем-то могучим, большим и необъятным, какое дает пусковой ключ на шее начальника смены запуска, пистолет в кобуре служивого человека или осознание того, что ты меняешь мир каждую секунду. Именно последнее и заставляло Ковского продолжать обхаживать юную потаскушку. И в обхаживаниях преуспел: дело жило и процветало под его присмотром. Но иногда случались накладки, вроде этой, с американцем.
Проклятый Сандерсон все-таки его кинул! А ведь Василий Николаевич предупреждал! Очень недвусмысленно предупреждал! Василий Николаевич таких слов на ветер не бросает, и америкашка это знал! Но все-таки не пришел! Похоже, он Василия Николаевича ни в грош не ставит! Думает, что он какой-нибудь тупой колхозник из Сибири. Что ж, Василий Николаевич предупреждает только однажды.
Мужчина поднялся и отправился к ближайшему телефону.
Сэм, как порядочный и благовоспитанный ребенок, стоял у пассажирской двери их машины и ждал, пока отец не загрузит пакеты с покупками в багажник. Так у них повелось, что когда сын прибегал к машине раньше отца, то смиренно дожидался открытия двери. То есть не бегал и не прыгал вокруг.
Вильям уже пересек пространство пустующей сейчас парковки с внушительного размера пакетами в обеих руках. Торопясь к своему автомобилю, он не заметил, как у него за спиной с улицы на парковку прошел еще один человек. Руки этого нового персонажа были засунуты в карманы серого длиннополого плаща, а лицо с густыми рыжеватыми усами скрывалось за поднятым воротником. Увидев Сандерсона, идущего к машине, человек ускорил шаг, нащупывая что-то в правом кармане.
Сэм терпеливо дожидался отца, от нечего делать разглядывая асфальт под ногами. Тут он заметил, что шнурок на его правом кроссовке развязался и выглядит очень некрасиво. Мальчик нагнулся и принялся зашнуровываться.
Вильям был уже в паре шагов от автомобиля, когда незнакомец в плаще вынул из кармана руку, удлиненную чем-то черным. Срез глушителя уставился в спину мужчине. Выстрела слышно не было. Только коротенькое беспомощное «пиу», совсем не пугающее звучанием. Но именно после этого звука Вильям Сандерсон вдруг уронил пакеты с покупками и зашатался, словно стараясь удержать равновесие, которое внезапно потерял. Второй полуслышный писк выстрела опрокинул мужчину вперед. Брызнули осколками очки.
Ковский все-таки это сделал… Единственная мысль пришла сейчас в голову Вильяма, понявшего, что его только что убили. Силы ушли в одно кратчайшее мгновение, покинули тело, ставшее не более чем бурдюком с мясом и костями. Он не мог убежать, он не мог сопротивляться, он не мог даже просто пошевелиться. Чудовищная боль, разлившаяся по всему телу, тоже исчезла, как только он ударился об асфальт. Вильям понимал, что с ним покончено. Но почему-то все еще не уходил. Одно держало его сейчас здесь: сын. Что с ним?
На секунду тревога за Сэма позволила пошевелить глазами, и взгляд из-за разбитых очков выхватил замершего сына, стоявшего на одном колене и так и не отпустившего не завязанный еще шнурок. Мальчик смотрел на него, скрытый от убийцы корпусом их машины, и в его широко раскрытых глазах не было ничего, кроме безбрежного удивления. Хорошо. Вильяму было бы гораздо больнее, если бы он успел увидеть в глазах сына ужас, который придет совсем скоро… Если убийца не заметит его.
Незнакомец в плаще преодолел разделявшие их с жертвой несколько метров. Вытянув руку с пистолетом в направлении головы упавшего, он проделал контрольный выстрел, прервав метавшиеся в умиравшем мозгу мысли Вильяма Сандерсона. Пальцы руки, державшей оружие, разжались, и черный стальной кусочек смерти упал рядом с тем, кому он эту смерть принес. Мужчина быстро развернулся и торопливо зашагал к выходу со стоянки, пока не объявились непрошенные свидетели.
Убийца торопился убраться с места преступления, и потому не заметил, как из-за машины вышел мальчик в черной джинсовой курточке и приблизился к трупу с развороченным выстрелом затылком. А Сэм стоял и смотрел, как расплывается рядом с его ногами лужа крови и мозгового вещества. Красная жижа зацепила волочащийся шнурок. А мальчик все стоял и смотрел на уродливое отверстие в черепе отца. И в этот миг случилось то, что навсегда изменило судьбу этого ребенка. И многих, многих других хороших, плохих и откровенно отвратительных людей, встреченных им на жизненном пути. Наверное, именно это назвал бы Ясперс «пограничной ситуацией», но черт с ним, с философом и пустобрехом. Просто сейчас вершилось то, что мы, люди, иногда называем судьбой. Мальчишеская рука подхватила брошенный пистолет, а ноги сами собой развернули тело и побежали вслед за успевшим уйти со стоянки убийцей.
Выполнивший работу человек Ковского решил, что стоит перейти на более медленный шаг. Его, насколько он мог судить, никто не заметил, поэтому торопиться нет нужды. Мужчина взялся за фальшивые усы, сдирая элемент маскировки с лица. На углу его уже ждет машина…
Выскочивший со стоянки мальчик с оружием в руке огляделся. Вот он, плащ! Окровавленные кроссовки замелькали в беге.
– Берегись, у пацана пистолет! – заорал кто-то за спиной, и все встречные прохожие испуганно шарахнулись в сторону. Убийца, еще ничего не понявший, начал разворачиваться, и тут раскаленный железный палец ткнул в бок под сердцем. Уже падая, он успел увидеть пустые карие глаза ребенка, как заведенный нажимавшего на спусковой крючок и снова жалившего его стальным жалом. А потом мира не стало.
